понедельник, 22 июля 2013 г.

Ангелы нисходят на счастливых...

Глава 32. НОЕВ КОВЧЕГ. 

Ангелы нисходят на счастливых. Только освободившийся от страха человек может счесть себя счастливым. Но до тех пор, пока страх довлеет над душой, не ведать ей счастья. Ибо счастье не приходит в трепещущую душу. Иные страждущие в поисках счастья идут к наслаждениям земным. И обретают новые круги ада, подслащённые дурманом, от коего немыслимо трудно отказаться. И на склоне лет приходят к такой крайней степени опустошения, по сравнению с которой самый ад кажется детским развлечением. Иные бегут за счастьем от бед, так и говоря, что счастье это только отсутствие несчастья. Но, построив своё зыбкое представление на изначальном отрицании, постепенно теряют разницу между одним и другим и опустошаются не менее первых. Третьи всю жизнь соблюдают установленные кем-то когда-то правила, чтят писанные законы, кладя земные поклоны нарисованным идолам, посещая рукотворные храмы, соблюдая посты и уповая на загробное счастье. При этом не получают его, поскольку не познали, что это такое в жизни земной. Они заменили счастье на своего рода соглашение, или договор, или Завет, по коему некий Вседержитель якобы обязуется исполнить их чаяния, если они посвятят ему всю энергию своей души в течение жизни. Они идут на свет, не видя света, и никогда не достигают его.


Когда утренний туман растаял, Воин Пантелеич вышел из машины, потягиваясь ото сна, и сказал беседующим на обочине отцу и сыну, что до дома Ольги Яковлевны дойдут пешком, недалеко. А машину оставят здесь, только надо отогнать с дороги шагов на десять и укрыть ветками. Андрей неохотно оторвался от разговора с отцом, которого не видел столько лет, и выполнил распоряжение старшего. Пока отгонял машину, на заднем сиденье проснулась Маша. Она улыбнулась мужу, прислушиваясь к ощущениям в своём чреве, и с какою-то неожиданною радостью согласилась проделать небольшой путь пешком. Видимо, тряская езда утомила её. В живописной деревеньке на берегу привольно раскинувшегося круглого, как око ангела, Жижицкого озера путников привечала говорливая Ольга Яковлевна. Женщина, на вид лет семидесяти или чуть поболее, была маленькой, юркой, сноровистой и постоянно лучилась удивительной улыбкой, точно кто-то забыл выключить лампочку, и постоянно тёк неяркий, но ровный свет. Её быстрая, но и неторопливая речь, пересыпанная, как приправами, поговорками и пословицами, зачаровывала слушающего. Пока гости складывали поклажу и рассаживались за большой круглый стол, у шустрой хозяйки уже были напечены первые блины, к которым поставила она кадку мёда со своей пасеки и крынку вчерашнего молока. Позавтракав с гостями, расспросив за трапезою Воина Пантелеича, что в мире деется, и, получив от него кой-какую информацию по сему поводу, Ольга Яковлевна заторопилась, засобиралась, примолвив гостям, что «дел у ней и в огороде много, и к пастуху деревенского стада сходить надоть, обед ему донесть, а гости пущай отдыхають, понеже с дороги токмо, а ужо ввечеру погуторим как надоть, и песнахорки будуть, ангела в дорогу припоють». Наскоро повязав платок, покрестясь в красный угол, отправилась Ольга Яковлевна, оставив гостей в доме. Дел у неё было много. Хозяйство немалое, своими руками созданное – и сад яблоневый, и пасека в четыре пчелиных семьи, и ткацкий станок, коим выткано всё убранство горницы – занавески, салфетки, скатерти, набожник*) да постилы на полатях. Свинки с поросятами во хлеву, и огород немалый, а ещё лодка на пристани, на которой изредка отправлялась неугомонная старушечка порыбачить, когда времени хватало на то. К тому же приглядывала она за старичком пастухом, что пас общее стадо, «инда больно уж стар, на второй круг жизнь потекла, а умишка-то едва на один круг хватило», как с улыбкой говаривала Ольга Яковлевна.
К вечеру гости отдохнули, прибрались в доме, затопили плиту, хозяйка воротилась домой. И не одна, а с двумя колдовского вида древними старухами. Вошли они вроде неприветливо, однако ж на иконку в красном углу, как подобает, перекрестились, после чего благочинно обозначили поклоны встретившей их честной компании. Одна из старух первым делом подошла к Маше. Долго стояла против неё, потом вдруг поясно поклонилась и что-то зашептала. Андрей было напряг слух, дабы разобрать, что шепчет, да вторая его отвлекла, сказавши «бабьи шепоты – не мужьи заботы», потом взяла его ладонь в свои высушенные годами, но не потерявшие цепкости руки и начала по ней водить-ворожить. А спустя каких-то пять минут по горнице полетела песня, справно выводимая тремя женскими голосами. Никогда прежде не слыхивавшие подобных песен, Долины сидели, не шелохнувшись, жадно ловя каждое слово, каждый звук. Немудрено: и профессиональным собирателям старины такие песни почти недоступны. Из поколения в поколение передают их несколько родов хранительниц, чтобы, прозвучав, исцеляли хворь, отгоняли печаль-тоску, отлучали от слабостей и сомнений, зовутся те песни бояновыми, и поют их для напутствия в бой, или в путь долгий. Затемно путники вновь отправились в дорогу, дабы к следующему рассвету поспеть уже в Торопец к брату Ольги Яковлевны. Опять была ночная дорога с потушенными фарами. Вновь за рулём полночи просидел Воин Пантелеич, а ближе к утру уступил своё место, только на сей раз не Андрею, а отцу его, что следовал теперь вместе с ними. На железнодорожном переезде близ Нижельского едва не случилась с беглецами беда. Навстречу проехал Бог весть почему бессонный в такой час участковый. Как водится в сельской местности, знающий всех своих и постоянных чужаков, завидя незнакомцев в машине с чужими номерами, он насторожился, решив на всякий случай остановить да проверить, кто такие. Долин-старший нашёлся, сказал, дескать, прости, браток, что по такую пору, да вот невестке беременной так плохо стало, что срочно в райцентр в больницу везу, тороплюсь, как бы не опоздать. Участковый покачал головой, но взял под козырёк и отстал. 
В живописный городок Остров беглецы входили пешком в тот замечательный час ранних сумерек, когда летний воздух по-особенному тих и чуток. Смолкли голоса птиц и немногочисленные, а оттого яркие звуки небольшого города. Прекратилось движение на улицах, а в домах один за другим начали зажигаться огни. Всероссийское запустение, коснувшееся всех без исключения градов и весей, не обошло стороной и этого места. Иные деревянные дома стояли заколоченными, на иных пыль и копоть осела несмываемым слоем, по которому, как по странице летописи, ведающий легко прочёл бы горькую судьбу обитателей. А меж печальных видом кварталов то и дело мелькали ярко покрашенные жилища предприимчивых, кого ветер перемен не снёс на обочину жизни, кто сумел нажиться на общей беде, но потому и не снискал к себе любви и уважения соседей. Оттого-то эти дома, вместо того, чтобы радовать глаз опрятностью, ухоженностью и достатком, скрывались от глаз за глухими заборами, из-за которых доносился лай дюжих собак. И чем выше и глуше был забор, тем бессовестнее должен был жить под его непроницаемой защитой житель. Судя по прорисовывающимся кое-где сквозь неприступные ограды силуэтам крыш, жители этих немногочисленных богатых домов не были русскими людьми. Во всяком случае, не имели привычки к характерной для среднерусского города архитектуре. Разглядывать эти «достопримечательности» особого времени не было, хоть спутники шествовали неспешно. Да и желания особого обозревать их также не было. Воин Пантелеич оставил машину на кооперативной платной автостоянке в полукилометре от города. Приближалась пора прощания. Неторопливый шаг обычно сближает идущих рядом людей, а езда в одном салоне, скорее, разделяет. Кроме того, пешеход в среднерусской провинции обращает на себя меньше внимания, чем автомобиль. Николай Иванович Калашников, Монах поджидал гостей под сенью каштана, укрывавшего своими широкими ветвями уютную скамейку напротив одного из таких «ново-русских» домов. Дом оказался собственностью человека, не походившего на десятки ему подобных нуворишей, открывших в городе и окрестностях свои лавки и заведения. Хозяина звали Анвар. Родом он был из изгнанных войною со своей исконной земли осетин, коих немало разбрелось по великой Руси в последние годы. Он содержал небольшую продуктовую палатку в центре города, платный туалет на автовокзале и два места на городском рынке, где силами его многочисленной родни велась бойкая торговля овощами и фруктами, преимущественно кавказского происхождения. Став беженцем, Анвар дал себе зарок по мере сил помогать всем беженцам и странникам, какого бы роду-племени они ни были. Так и стал его богатый дом, в известном смысле, домом странноприимным. 
Входя в высокие ворота первым, Монах обернулся к спутникам и предупредил: откровенничать в этом доме не принято. Всё ж, Восток, хотя и православный. Восток – дело, как известно, тонкое. Но бояться здесь совершенно нечего. Если житель гор давал перед Богом клятву, то нарушение такой клятвы для него равносильно смерти. Так что никакие преследователи здесь никого никогда не найдут.
Маша не знала, сколь долог будет их путь рядом, и примеривалась к тому, что дядя Николай будет отныне рядом всегда, пытаясь услышать сердцем, что в этом хорошо, а что плохо. Когда они вчетвером поднялись на высокое крыльцо, навстречу им вышел сам хозяин. Чернобородый крепкого сложения мужчина средних лет с живыми тёмными глазами без улыбки, но учтиво приветствовал входящих и спросил, нужна ли помощь. Воин Пантелеич поясно поклонился и отвечал, что справятся сами и просят лишь приютить до утра, а на рассвете они уйдут, никак не потревожив радушного хозяина. Анвар провел гостей в маленькие смежные комнаты, приют всех странствующих, кто осмеливался просить ночлега в этом богатом доме. Несмотря на то, что хозяин никогда не отказывал в этом, славы он не искал, и толпы страждущих не осаждали его. На сей раз Воин Пантелеевич и его спутники были единственными его гостями. Представив поочерёдно всех, Воин Пантелеич представился сам, поймав взгляд, полный восхищения.
– Твоё имя Воин, отец? – спросил Анвар. – Мало у русских братьев осталось таких имён. Меня назвали, что родился в январе. Но то не осетинское имя. Много бед наделали люди, забыв свои имена.
Андрей с интересом взглянул на хозяина. Однако утолить свой интерес ему было не суждено. Анвар удалился к себе, и до утра меж  хозяином и гостями не было произнесено ни одного слова. Воин Пантелеевич перекрестил всех, троекратно поцеловал и, молвив «Каждому свой посох и свой путь», повернулся и зашагал прочь, а оставшиеся, проводив старца долгим взглядом, направились в противоположную сторону. Им предстояло проехать рейсовым автобусом несколько десятков километров, затем сделать пересадку на деревенскую попутку, развозящую людей по окрестным сёлам и хуторам без твёрдой таксы и расписания, после – несколько километров пешком, потом – через реку – договорившись с лодочником, далее – снова пешком, на подводе, опять пешком и только после этого достичь заветной цели. Когда, преодолев немалое земное расстояние, миновав все расставленные на пути ловушки и преграды, в намеченное время спутники предстали перед сумрачными стенами монастыря, слава о котором была негромкой и  непостижимой для суетного внешнего мира, их души уже были просветлены столь, что, несмотря ни на что, ощущали себя счастливыми. И когда навстречу счастливым вышел человек, чьим словом и именем освящалось всякое деяние монастыря и кого в кругу посвящённых в его славу звали отцом Василием Бесов Изгоняющим, он, не говоря ни слова, возложил длани свои на головы супругов, долго стоял, любуясь разливающимся вокруг ровными потоками света счастьем. Потом опустил руки, молвя:
– Мир вам, дети мои. Давно жду вас. Нашего воинства прибыло. И доколе жив в чистом сердце дух света, не пресечется род человеческий. Взойдем же в чертоги сии, под покровом обережных сил стояще аки стена крепостная, Белая Вежа, оберег Рода русскаго, верная страга от беса-ворога. И днесь будут они вам домом-кровом и колыбелью потомству вашему, – и, повернувшись, повёл Долиных за монастырские врата.
Они неспешно следовали за владыкой. Чуть поодаль – Монах и отец Долина. Благоухающие кущи кустарников, окаймлявших узкую дорожку к стенам храмового комплекса, осыпали головы наклоняющихся под их ветвями путников росой и лепестками. Непуганные птицы дружно осеняли слух молитвенными руладами. Строения, смутно вырисовывавшиеся сквозь густую толщу обступившей их живой зелени, казались частью этой зелени, не споря с природой, а лишь отвечая ей. Невысокие здания братской обители, хозяйственные постройки и необычно приземистый, с пологим серо-голубым куполом храм, увенчанный маленьким простым крестом, выстроились в карэ под сенью дерев, приветствуя входящих. И чувствовалась в этой почти домашней архитектуре внутренняя законченность, строгость и внутренняя сила, неизбежно передававшаяся всякому, кто входил сюда с чистой душой. Забытый суетными властителями земными, и оттого считающийся ими заброшенным и разрушенным монастырь, расположенный в глухом месте на берегу Чудского озера с эстонской стороны, служил пристанищем для духовидцев и объектом паломничества небольшого круга посвящённых. Хранимый Богом кусочек земной тверди избежал напастей ежегодного половодья, затоплявшего окрест луга и хутора, избежал внимания дотошных историописцев, подобно саранче слетающихся на всякую замшелую древность, дабы состричь с неё тему для диссертации или сенсацию для жёлтой газетёнки, избежал уставного обрезания иерархами официального православия, признающего каноническими лишь те формы служения, коими возможно управлять из кабинетов Московской Патриархии. Притом, что где-то в архивах пылилась позабытая грамота Бог весть какой давности, никем не отмененная, по коей монастырь признавался действующим, канцелярия Патриарха умудрилась ни разу за три сотни лет не вспомнить об этом Богоспасаемом месте. Так и существовал не то на земле, не то на небе сей град Китеж на берегу великого озера, будто способный в любую минуту погрузиться в пучину вод при опасности быть до времени открытым миру.
Путники шли по дорожкам монастырской территории, с каждым шагом отделяясь внутренне от суеты внешнего мира и всё более отдаваясь величественному молчанию вечной природы, запечатлённой здесь во всей своей первозданности. Когда же подошли они ко крыльцу братской обители, отец Василий Бесов Изгоняющий обернулся к ним и, сияя внутренней улыбкой, молвил:
– Здесь протекут для вас многия годы. И станут годами учения и становления духа, ибо час, когда востребован будет дух на земле нашей-матушке, не близок. Многия горести выпадут на долю ея по воле Божией. Но куются мечи светоносные воинства огнебожьего, да сразят они врази несметныя. И подрастают воины за стенами обителей, коих много еще по велицей земли нашей русской. У каждого воина свой путь и предназначение свое. Оттого и имя воина, ставшего на путь учения воинскаго в стенах монастырских, яко же всякому монаху, дается новое. По воле Божией. Ты, в миру шед под именем Андрея Долина, отныне должен оставить имя прежнее. Ибо в миру нет тебе места до часу, покуда сгущаются тучи предрассветные и ночь Сварога длится. Мирское имя о двух ипостасях – личной и родовой. Личная ипостась Андрея суть воинская, ибо Андрей, в переводе с древляго языка латинян, заимствованного у древлейшаго языка этрусков, сиречь это русские, означает мужчина-защитник. С именем сим взрастил тебя отец твой, Хранитель тайн, до совершеннолетия твоего. Прошед с именем сим огнь войны, хлад высоких гор и испытания искушениями, сумел ты не поддаться им, не утратил имени, суть памяти. Тебя пытали болью плотской и болезнями сущими аще же надуманными. Но хвори одолены и мучители посрамлены. Отныне вся память вернулась к тебе. Нет в тебе страха пред нею, каким искушали тебя бесы допрежь. Память личная с именем личным твоим пребудет в тебе, но до поры оставь ея за стенами каменными, ибо главная память не есть личная, но память Рода, коя заключена в фамилии твоей...
Голос вещавшего смолк. Ярким лучом выхватились потаённые закоулки памяти Долина, от многих из которых сознательно или бессознательно бежал он, в том числе, ища спасения у доктора Беллермана. Каждый миг общения с отцом, каждый миг их странствий по горам, каждое слово, когда-либо им сказанное сыну, возникли перед внутренним взором, и в долю секунды заняли своё место в сознании, очистившемся от наносного, ложного. И воцарился в душе не просто полный покой, а радость, ибо ушла тьма безвестности прошлого, смутных очертаний неведомых призраков, прежде угнетавших неясностью. Вспомнилось ущелье, где поредевший взвод, в составе которого был стрелок Андрей Долин, выполнил задачу – остановил и уничтожил караван от базы «духов» на подмогу их передовому отряду. Вспомнил, как со старлеем сбегали со склона, чтобы спешно, пока на шум боя не примчалась новая группа бандитов, перетащить наверх, где на узком плато заняли они свою позицию, доставляемое караваном имущество. Среди трофеев сундучок, который тащили вдвоём, один раз споткнулись и выронили. Дверца распахнулась, и Андрей увидел завёрнутые в цветастый персидский платок тонкие чёрные кожаные листки, аккуратной пачкой сложенные один на другой и испещрённые мелкими письменами белым по чёрному на неведомом языке. Он спросил старлея, что это. Тот насупился, пожал плечами и, не ответив, приказал закрыть сундук и продолжать подъём. И они шли, спотыкаясь и падая, снова подымаясь и отряхиваясь, чертыхались и продолжали путь. По упорству, с каким офицер тащит именно этот груз, остальное либо небрежно покидав, либо выронив в пыль и бросив, по тому, как сосредоточен  и угрюм, оправдывая свою фамилию Угрюмов, Андрей понял, что сундучок, верно, главная цель операции, стоившей обеим стреляющим друг по другу сторонами нескольких десятков жизней. Он отчётливо вспомнил, как по возвращении из рейда вызывали в Особый отдел, допытываясь, не вскрывали ли сундук и не присвоили ли что из трофеев. Андрея разозлила назойливость офицера особого отдела, и он, дерзя, бросил ему в лицо, что если им так не доверяют, шли бы сами с боем брать так интересующее их барахло. Офицер поиграл желваками и прошипел, что «наверху не забыли про отца перебежчика и что, если товарищ солдат будет позволять себе неуставное обращение к офицерам, припомнят эту связь со шпионом, так что можно спокойно схлопотать расстрел». Андрея рассмешила попытка офицера угрожать ему. С хохотом ответил он, что не уверен, является ли расстрел большей неприятностью, чем подобные рейды. На том и расстались. Больше ни в рейды не посылали, ни в особый отдел не вызывали. И к медали не представили, а командир полка сразу по прибытии обещал.
Андрей вспомнил отвратительный запах гнилого ущелья, время от времени преследовавший его потом на «гражданке». Но теперь, когда иные ароматы окружали его, никак не мог взять в толк, почему из-за какого-то запаха в своё время так распереживался. Всё в мире пахнет. Бывает, пахнет неприятно. Но не делать же из этого трагедии!
Отец Василий Бесов Изгоняющий, отведя взгляд, продолжил:
– Да, сын мой. Путь земного воина пройден тобою как подобает. Исполняя воинский долг и присягу, яко всякий Русский, ты не мог ведать преступного приказа командиру твоему захватить и передать ведомству бесову священную реликвию. Реликвию сию вывозила группа дервишей за пределы охваченной войною земли. Реликвия сия священна для всех мировых религий, для всех народов земли. Более четырёх тысяч лет оберегали ея от святотатства. Ночь Сварога и сумерки предрассветныя, егда наипаче зло с попущения Божия землю мучит. С того печальнаго дня твоя жизнь снова перевернулась. Твой отец провидел сие,  предупреждал, но ты был не готов. И наслали на тебя лже-болезнь. От нея дали лечение. И лечил тебя бес и демон сущий. И вкладывал он в голову твою мысли не твои, наставлял на путь ложный. Ангел сохранил от зла, и не шёл ты путём ложным, отказался от соблазны и беззакония мiра сего. И дали тебя болезнь сущую, под ноги снаряд боевой бросили. А ты и здесь не убоялся, не совратился с пути своего. Взойдите, дети мои.
Долины, робея, пересекли порог, оказавшись в просторной зале, украшенной резными деревянными колоннами. Меж них в простенках сияли ликами дивные образа, подобных каким они прежде не видели. Лики православных святых были узнаваемы, точно родные люди, и с каждым хотелось поздороваться. Они проследовали длинным коридором по периметру здания. По обе стороны одна против другой дубовые двери скрывали кельи братии. Было тихо. Оттого ли, что насельники кто был на работах, кто на молитвах, кто в послушаниях, каких Андрей не знал, оттого ли, что не было здесь никакой братии. Тишина, однако, не пугала. Андрею пришло в голову, что, должно быть, странно это – вот так запросто войти с женой в монастырь. Он считал, что монастыри раздельны – мужские и женские. Угадав его мысль, шествовавший поодаль сзади Иван-Монах подал реплику:
– Исконно монастыри давали приют гонимым. И перед Богом-отцем нашим все мы – его дети, сыновья и дочери. 
Остановились. Отец Василий Бесов Изгоняющий обернулся к Андрею и Марии, держащимся за руки, как дети, и произнёс:
– Зде ныне новое жилище ваше. Прежде, чем взойдёте, закончу речь свою. Доселе я говорил о личном имени Андрей. Но есть имя родовое. Предков твоих, от коих пошла фамилия Долин, звали Доля. Слово сие знакомо каждому и означает оно часть целаго. Повелось на Руси обижаться на долю, де горька она и печальна. Но так ли сие? Обида на долю проистекает из двух грехов – зависти и стяжания. Часть заведомо меньше целаго, и стяжателю завистливому всегда кажется горькою и малою. Но доля может быть и сладка для того, кто не знает грехов сих. Аще долю величают участью. В слове сем слышу часть целаго. Пуще слышу: владеющий  участью может быть участлив, питая сочувствие к ближнему, а сие великая добродетель. Из корней русских слов постигай смысл жития человеческаго, научась благодарно принимать долю, поелику она первая ступень ко внутреннему постижению целаго. Егда постигаешь целое, складываемое из безчисленнаго множества частей, лицезреешь воочию Бога. Се Воля. Слово отлично на букову В, Веди, или знания, взамен Д, Добро. Мы говорим о воле Божией, имея в виду лицезрение, или постижение Бога. Мы говорим о противном этому лицезрению своеволии, имея в виду путь человека, искушенного вселившимися в него бесами. Мы говорим похвально о волевом человеке, ежели говорим о постигающем Божий промысел в преодолении искушений. Напротив, безвольный человек не зрит Божьего промысла, предавшись всецело своему бесу-одержателю, посему безвольный одержим. Волею Божией мне дана сила воина, изгоняющаго бесов-одержателей, личное имя Василий означает по-русски Царь. Значит, воюя бесов, я царствую над ними, то путь мой и служение мое. Брат мой отказался от личнаго имени ради родового – Царь. Его царство земных людей, их трудов и законов. Покуда не пресечется Род Царский, пребудут с миром понятия, по коим живут мирские. Тьма захватывает мир давно. Ритуально казнив род Царя видимого, тьма разрушила видимое царство. Законы на землях обезглавленных, сиречь без Царя в голове, всё более противуречат законам-понятиям. Мы с братом моим – последнее препятствие на пути полнаго воцарения своевольной тьмы на земли Руси обезглавленныя. Сбираем и обучаем воинства. Дочь его, будущая Царица, зде в одной из обителей, и вскоре предстанете пред нею. 
Открыв перед супругами дубовую дверь, настоятель отступил, пропуская их вперёд. Они вошли, и их взору открылись внутренние покои, которым суждено стать их жилищем на годы. Просторная светлая комната, разделённая на две половины, одна из которых утопала в роскошной зелени комнатных растений и представляла собою что-то вроде кабинета-гостиной, а вторая была уютной спальней. Простая и удобная дубовая мебель не загромождала пространство. В шкафу оказалось довольно много разнообразной одежды. Всё домотканое – шёлковое, льняное, шерстяное. Несколько вязаных свитеров и шапочек на холодное время года. В боковой стене дверца, за ней кладовка с инструментами, рабочей одеждой, а внизу подпол, откуда пахнуло картофельным духом. Андрей обернулся к владыке, чтобы сказать ему слова благодарности, особенно, за цветы, но отец Василий жестом прервал его, сказав:
– Многое предстоит пережить. Никто не ведает исхода битвы. Ведут ея ангелы Божьи против ополчившихся сил тьмы. Но знай, воин, отныне имя твое – Воля. В миру по возвращении на подвиг станешь Андреем Волиным. Равно как жена твоя будет носить имя Мария Волина. И сыну вашему перейдет новое родовое имя. И бысть ему во изменение прежнего тысячелетнего родового зарока и Хранителем знаний и Учителем. Но прежде жить вам в подвиге учения и созидания души годы в обители сей. И обретете многая знание, сила и крепость духа светлаго. Аминь!
Супруги склонились под благословляющую длань, и это было так прекрасно и так возвышенно, что затаился младенец во чреве, а миг спустя возликовал, засучил ножками, толкаясь во все стороны, щекоча мать, а старец с улыбкой изрёк:
– Да будет благословен плод чрева твоего, женщина! – после развернулся и пошёл к выходу.

Волины остались вдвоём. И останется с ними могучая светлая энергия, сохраняя и укрепляя их союз и оберегая многое и многих от сгущающейся тьмы чёрных сил. Впереди будут удивительные встречи. Царская дочь Всевласта, прекрасная ликом, речью мудрая, полюбилась чете, и принесли они в сердце своём присягу ей как монаршей особе. Братья-воины, одни ставшие на строгий путь монашества, другие живущие в монастыре семьями, с жёнами, прекрасными, как мужья их, детьми, здоровыми, крепкими, не по летам развитыми, разделяющими со старшими их быт и выполняя немудрёный монастырский устав. Мир катился к чёрным дням своей истории. Будут приходить люди, многие ранены, окровавлены, с застывшими в глазах страхом и ненавистью. От них узнает Андрей: озверевшая нежить зажгла войну в Москве, и брат стреляет в брата. Среди беженцев будет постаревший, седой, как снег, бывший следователь прокуратуры Сорокин. Изменились оба, в прошлой жизни их пути пересеклись там, откуда Андрей ушёл по доброй воле, а Сорокина чуть позже уволят – редакция «Памяти». Знаковое слово для Андрея. Не сразу узнают они друг друга. А, узнав, долго простоят обнявшись, и, глотая ком в горле, поведает Сорокин о неравном бое в центре Москвы, где прицельно расстреливали горстку вооружённых пистолетами офицеров из всех видов стрелкового оружия, прижимая к стене проклятого Белого дома. В кромешном аду свинцового огня он затаскивал в люк подземных коммуникаций истекающего кровью смертельно раненного офицера, подстреленного снайперской пулей израильского стрелка. Не узнает офицер, как под покровом сумерек вусмерть пьяная команда будет сгружать на баржи у причала на Москве-реке сотни убитых. Сорокин будет мучительно долго тянуть под землёй безжизненное тело, чтобы лично предать земле. Поутру, в пяти километрах от Москвы, в перелеске близ Внуково вырастет холмик, увенчанный камнем. Много позже на камне появится надпись: «Капитан Угрюмов. Герой Афганистана. Герой Белого Дома. Смерть предателям!».  И помянут они капитана горьким добрым словом. А под новый год долетит до новых насельников весть о том, что их знакомец Дмитрий Локтев, воспользовавшись плодами начатой гражданской войны, получил во главе карикатурной партии кусок большой власти над одержимой бесами войны и разрушения страной. И горько будет Андрею, что не может он ни молитвами, ни горячим желанием остановить бесовщину, повлиять на происходящее, ибо время не пришло, и он пока только послушник на долгом пути становления воина Священного Воинства Русского.

Комментариев нет:

Отправить комментарий